К 85 годовщине начала Великой Отечественной войны публикуем воспоминания старшего сержанта медицинской службы Евгении Сергеевны Коготковой:
ЦДНИ ТО. Ф.5689. Оп.1. Д.23.
«Война – это не просто страшно. Война – это очень страшно. Страшно и умирать, и на всю оставшуюся жизнь оказаться калекой, и постоянно хоронить однополчан. А чисто физиологически страшен весь этот грохот войны: разрывы бомб, отвратительный визг мин при минометном обстреле, свист снайперских пуль у тебя над ухом. Это во-первых. Во-вторых, война – это страшный, непосильный, нечеловеческий труд. Как в тылу, так и на фронте. Легко ли, к примеру, пахать на себе землю, или через смоленские, ленинградские или белорусские болота тащить на себе артиллерийские орудия, так как лошади падали? Или, если в тебе всего-то 54 кг, а на носилках груз на 70-100 кг – ой как тяжко. Руки отваливаются. Но надо. А еще, война – это страшное унижение, уничтожение всякого человеческого достоинства людей, находящихся на оккупированной врагом территории.
Когда началась война, я закончила девять классов Солнечногорской средней школы и перешла в десятый. Солнечногорск – это ближайшее Подмосковье. Садитесь в Москве на Ленинградском вокзале на электричку и через час Вы на станции Подсолнечная. Это и есть город Солнечногорск.
Как только сообщили по радио, что гитлеровская Германия вероломно напала на Советский Союз мы – все старшеклассники ринулись в свою школу. Наш класс отправили под Смоленск рыть окопы. Правда, меня, как самую младшую в классе, не взяли. Не положено. Вот пока мои одноклассники находились на трудовом фронте, я закончила ускоренные курсы РОКК (районное отделение Красного Креста). К сентябрю все из-под Смоленска вернулись, но учиться в десятом классе мы не начали, т.к. нужно было убирать в колхозах урожай: и сено косить, и картошку копать, и стоговать солому, и убирать корнеплоды. В начале ноября убирали свеклу. Выкапывали её руками из мерзлой земли, т.к. инструментов не хватало.
А в конце ноября г. Солнечногорск был оккупирован немцами. Мы с родителями из города ушли в одну из ближайших деревень, но там на следующий день тоже уже были немцы. Никаких родственников у нас в деревне не было, но хозяева домов всех беженцев пускали и кормили. Все дома были переполнены.
Один раз собрали нас, несколько молодых девчонок, и заставили чистить картошку для кухни. Немец дал мне свой большой нож (типа финки). А когда работу закончили, я этот нож оставила в баке с картошкой, т.к. того немца и след простыл. Ночью все беженцы спали вповалку на полу. Мы с родителями в самом дальнем углу. Вдруг меня прикладом в спину будит и велит вставать этот немец. Подталкивает прикладом к выходу и приговаривает: «Лонге мессер» (длинный нож). Я отвечаю: «Их вайе нихт» (я не знаю). Но он твердит одно и то же и все прикладом в спину подталкивает. Думаю, на улицу я с тобой выходить не буду. И уже перед выходом спрашиваю его по-немецки: «Что ты хочешь?». Отвечает: «Лонге мессер». Говорю: «Это я понимаю, но я не знаю, где твой большой нож». Он обалдело на меня смотрит. Говорю ему: «Нож твой там же, где и картошка – на кухне». И он ушел.
На другой день мы перешли в соседний дом. Утром я стояла у окна. Больше в доме никого не было. Вдруг забегает немец и начинает рыться в кухонной утвари. Нашел большой чугун и сел оправляться. Я на него смотрю в упор. Но на меня он не обращает ни малейшего внимания. Прибежала хозяйка, говорит, что велели сварить много картошки. Я ей: «Вот в этом чугуне и варите». Что она и сделала. В дом набрался целый взвод солдат. Пьют, едят. Нас заставили их обслуживать. Наелись, напились шнапса, им надо потанцевать. А музыки нет. Орут: «Шения, пой!» Хозяева и взрослые беженцы тут же все столпились в углу. Немец подскакивает ко мне, тычет пистолетом в нос: «Шения, пой!» Была до войны такая песня: «То не тучи грозовые – облака, по-над Тереком на кручах залегли. Кричат трубы молодого казака. Пыль седая вьется облаком вдали» и т.д. Вот под неё они и стали танцевать. Взрослые меня просят не петь эту песню. Особенно перед словами: «Красный маршал Ворошилов, погляди на казачьи богатырские полки». Но все обошлось. На следующий день мы с родителями ушли из деревни в лес. Папа нашел свободную комнату в одной из дач на берегу озера Сенеж. Вот там мы и находились до конца оккупации…
А теперь о том, как я попала на фронт. После освобождения города [Солнечногорск был освобожден 12 декабря 1941 г.] в свободных казармах военного городка «Выстрел» формировалась 134-я стрелковая дивизия. Им в медсанбат требовалось 12 сан. дружинниц. Райком ВЛКСМ объявил конкурс среди добровольцев, который я и прошла (среди более чем 50 человек!) Но когда я вместе со всеми 12 девушками пришла в часть, то меня брать отказывались, т.к. мне только 17 лет исполнилось 5 января. Меня прогнали, а я думаю: «Вот еще, райком ВЛКСМ меня рекомендовал, не имеют права не брать». На другой день опять пришла. И так до трех раз. А в последний раз пришел смотреть пополнение комиссар дивизии. Командир медсанбата ему докладывает: «Мы её не берем, а она все равно приходит». Тогда комиссар дивизии и разрешил взять меня в порядке исключения. 12 февраля 1942 года 134 стрелковая дивизия в Солнечногорске была погружена в теплушки, и выехала на фронт.
В апреле 1943 года меня из 134 стрелковой дивизии перевели в медсанбат 17 гвардейской стрелковой дивизии, которая находилась на пополнении. Вместе с ней мы прошли Белоруссию, Литву, Восточную Пруссию и закончили войну под Кенигсбергом.
Из-под Кенигсберга 39-я армия, в состав которой входила 17 гвардейская, была переброшена на Восток… Война с Японией была хоть и не продолжительной, но весьма кровопролитной. По её окончании, мне, единственной из медсанбата, удалось в ноябре 1945 г. демобилизоваться, и в декабре я вернулась в Солнечногорск…»
ЦДНИ ТО. Ф.5689. Оп.1. Д.23. Л.1-6.
